Кетоны как сигнальные метаболиты

Ketone bodies as signaling metabolites

Abstract

Traditionally, the ketone body β-hydroxybutyrate (βOHB) has been looked upon as a carrier of energy from liver to peripheral tissues during fasting or exercise. However, βOHB also signals via extracellular receptors and acts as an endogenous inhibitor of histone deacetylases (HDACs). These recent findings support a model in which βOHB functions to link the environment, in this case the diet, and gene expression via chromatin modifications. Here, we review the regulation and functions of ketone bodies, the relationship between ketone bodies and calorie restriction, and the implications of HDAC inhibition by the ketone body βOHB in the modulation of metabolism, and diseases of aging.

Традиционно β-гидроксибутират кетонов (βOHB) рассматривался как носитель энергии от печени к периферическим тканям во время голодания или физических упражнений. Однако βOHB также сигнализирует через внеклеточные рецепторы и действует как эндогенный ингибитор гистондезацетилаз (HDACs). Эти недавние результаты подтверждают модель, в которой βOHB функционирует для связывания элементов системы (functions to link the environment), в данном случае диеты и экспрессии гена посредством модификаций хроматина. Здесь мы рассмотрим регуляцию и функции кетоновых тел, взаимосвязь между кетоновыми телами и ограничением калорий, а также последствия ингибирования HDAC кетоновым телом βOHB в модуляции метаболизма и заболеваниях старения.

Keywords: acetylation, HDAC, calorie restriction, longevity, epigenetics

Meтаболиты в процессах старения

За последние два десятилетия произошел взрыв знаний о генетических и метаболических факторах, которые влияют на старение и продолжительность жизни. Ограничение калорий (CR) остается самым верным путем для увеличения долговечности и устойчивости к болезням старения во многих организмах, от дрожжей до обезьян и, возможно, людей [1]. Многие из положительных эффектов CR, по-видимому, связаны с модификацией специфических путей, реагирующих с питательными веществами, таких как путь передачи инсулина / инсулиноподобного фактора роста (IGF-1), цель пути передачи сигналов рапамицина (TOR) и NAD+ -зависимые деацетилазы сиртуины. Например, генетическая модуляция любого одного этапа в сигнальном пути IGF-1, от лиганда к рецептору, до киназных каскадов и целевых транскрипционных факторов увеличивает продолжительность жизни у червей и мышей [2]. Рапамицин, первая небольшая молекула, которая, как было установлено, продлевает срок жизни у млекопитающих, работает путем ингибирования чувствительного к питательным веществам пути ТОР [3]. Наконец, митохондриальная NAD+  -зависимая от белка деацетилаза SIRT3 требуется по крайней мере для одного из преимуществ CR у мышей, предотвращения возрастной потери слуха [4].

Intriguingly, the ketone body β-hydroxybutyrate (βOHB) might also be a metabolic intermediary of the benefits of CR and fasting. Long viewed as a simple carrier of energy from the liver to peripheral tissues during prolonged fasting or exercise, βOHB also possesses signaling activities, perhaps most intriguingly as an endogenous inhibitor of HDACs [5]. Thus, it joins a small but growing list of metabolic intermediaries that affect gene expression via chromatin modifications [6]. These intermediaries may be key links between variations in the cellular environment and the epigenetic changes associated with increased healthspan and lifespan. Environmental factors, such as nutrition, dramatically alter cellular metabolism, and many also alter the epigenetic regulation of gene expression. Overall, energy balance controls the NAD/NADH ratio, which affects the activity of sirtuins [7]. Lipid-burning states, such as fasting, increase both acetyl-CoA production and levels of histone acetylation [5]. Intake of threonine affects the levels of the methyl donor S-adenosylmethionine, which in turn promotes histone methylation [8]. As discussed below, the activity of HDACshas already been linked to the regulation of lifespan (Box 1) and to diseases of aging, such as diabetes and cancer.

 

Интригует, что β-гидроксибутират кетонового тела (βOHB) также может быть метаболическим посредником , обеспечивающем преимущества CR и голодания. Долгое время рассматриваемый как простой носитель энергии от печени к периферическим тканям при длительном голодании или физических упражнениях, βOHB также обладает сигнальной активностью, возможно, наиболее интригующе, как эндогенныj ингибитор HDAC [5]. Таким образом, он присоединяется к небольшому, но растущему списку метаболических посредников, которые влияют на экспрессию гена посредством модификаций хроматина [6]. Эти посредники могут быть ключевыми связями между изменениями в клеточной среде и эпигенетическими изменениями, связанными с увеличением продолжительности здоровой жизни и продолжительности жизни. Факторы окружающей среды, такие как питание, резко меняют клеточный метаболизм, а многие также влияют на эпигенетическую регуляцию экспрессии генов. В целом энергетический баланс контролирует соотношение NAD / NADH, которое влияет на активность сиртуинов [7]. Состояние использование жира как источника энергии, такое как голодание, увеличивают как продукцию ацетил-КоА, так и уровни ацетилирования гистонов [5]. Прием треонина влияет на уровни S-аденозилметионина метил-донора, который, в свою очередь, способствует метилированию гистонов [8]. Как обсуждается ниже, активность HDACshas уже связана с регулированием продолжительности жизни (вставка 1) и болезнями старения, такими как диабет и рак.

BOX 1

HDACs в продолжительности жизни и старении: что мы узнаем из опытов над лабораторными животными

The association of class I HDACs with the regulation of lifespan in model organisms is most intriguing. Deletion of Rpd3, the yeast and fly homolog of mammalian class I HDACs (e.g., HDACs 1 and 2), extends replicative lifespan in yeast by 40–50% [121]. Rpd3 deletion enhances ribosomal DNA (rDNA) silencing [121], similar to the mechanism by which overexpression of the sirtuin Sir2 enhances yeast replicative longevity [122]. However, co-deletion of Hda1, the yeast homolog of class II HDACs that partially overlaps Rpd3 function, actually increases yeast mortality—one example of a “Goldilocks” zone of HDAC function [121]. Another possible mechanism of increased longevity of yeast Rpd3 mutants is through increased autophagy, which is regulated by histone acetylation of specific genes [123].

In Drosophila, flies heterozygous for a null or hypomorphic Rpd3 allele show a 30–40% extension of lifespan, with no further increase with CR [124]. Both CR and reduced Rpd3 activity increase expression of Sir2 [124]. Conversely, mutations in Sir2 block lifespan extension by either CR or Rpd3 mutations [125]. Altogether, this indicates that in Drosophila, CR, Rpd3, and Sir2, all function in the same longevity pathway. Notably, while these modest reductions in Rpd3 activity enhance lifespan, strong hypomorphic alleles are embryonic lethal [126]. The small molecule HDAC inhibitors trichostatin A and butyrate also extend lifespan in Drosophila, perhaps via increased expression of heat shock proteins hsp22 and hsp70 [127]. Feeding 4-phenylbutyrate throughout adulthood increases lifespan in Drosophila although high doses are toxic. Interestingly, it also increases stress resistance and climbing ability, and works even when given later in adult life [128]. Valproic acid, another HDAC inhibitor, extends lifespan in Caenorhabditis elegans, although again high doses are toxic [129].

Наиболее интересна ассоциация HDAC класса I с регуляцией продолжительности жизни в лабораторных животных. Удаление Rpd3, дрожжей и мутаторов гомологий HDAC млекопитающих класса I (например, HDACs 1 и 2), продлевает репликативный срок жизни дрожжей на 40-50% [121]. Удаление Rpd3 усиливает глушение рибосомной ДНК (rDNA) [121], подобно механизму, посредством которого избыточная экспрессия сиртуина Sir2 усиливает репликативную долговечность дрожжей [122]. Однако совместное удаление Hda1, дрожжевого гомолога HDAC класса II, которое частично перекрывает функцию Rpd3, фактически увеличивает смертность дрожжей — один из примеров зоны идеального значания функции HDAC [121]. Другим возможным механизмом увеличения долговечности мутантов Rpd3 дрожжей является усиленная аутофагия, которая регулируется ацетилированием гистоном определенных генов [123].

У мух Дрозофил гетерозигот для нулевого или гипоморфного аллеля Rpd3 показывают увеличение продолжительности жизни на 30-40% без дальнейшего увеличения с помощью CR [124]. Как CR, так и уменьшенная активность Rpd3 увеличивают экспрессию Sir2 [124]. И наоборот, мутации в продлении срока действия блока Sir2 с помощью мутаций CR или Rpd3 [125]. В целом это указывает на то, что в Drosophila, CR, Rpd3 и Sir2 все функции работают в одном и том же пути долголетия. Примечательно, что хотя эти умеренные сокращения активности Rpd3 увеличивают продолжительность жизни, сильные гипоморфные аллели являются эмбриональными летальными [126]. Маломолекулярные ингибиторы HDAC трихостатин А и бутират также продлевают продолжительность жизни у дрозофилы, возможно, благодаря усиленной экспрессии белков теплового шока hsp22 и hsp70 [127]. Кормление 4-фенилбутирата во взрослом возрасте увеличивает продолжительность жизни у дрозофилы, хотя высокие дозы токсичны. Интересно, что это также увеличивает устойчивость к стрессу и способность к восхождению, и работает даже тогда, когда дается позже во взрослой жизни [128]. Вальпроевая кислота, еще один ингибитор HDAC, продлевает продолжительность жизни у Caenorhabditis elegans, хотя снова высокие дозы токсичны [129].

HDAC knockouts in mammals highlight their importance in longevity and age-related diseases. Although HDAC1 knockout is embryonic lethal [130], similar to fly Rpd3 knockout, HDAC2 knockout mice are viable but 25% smaller than normal, with impaired IGF-1 signaling and reduced tumor formation when crossed with oncogenic adenomatous polyposis coli (APC) gene knockout mouse models [131]. Conditional knockouts in mouse embryonic fibroblasts and embryonic stem cells demonstrated roles for HDACs 1 and 2 in hematopoiesis [132] and stem cell differentiation [133]. Lifespan has not been rigorously reported for class I HDAC mutant mice, nor for HDAC inhibitor treatment in mammals. By analogy with yeast and fly studies a positive effect might require careful calibration of gene dosage or function, or inhibitor concentration.

Here we review the metabolism, regulation, and functions of ketone bodies, and how the newly discovered activity of βOHB as an endogenous HDAC inhibitor opens a broad new vista into its potential roles in regulation of lifespan and diseases of aging.

Выносливость HDAC у млекопитающих подчеркивает их важность в долговечности и связанных с возрастом заболеваниях. Хотя нокаут HDAC1 является эмбриональным летальным [130], похожим на нокаут Rpd3, нокаутные мыши HDAC2 жизнеспособны, но на 25% меньше, чем обычно, с нарушенной сигнализацией IGF-1 и уменьшением образования опухоли при скрещивании с нокаутом гена онкогенного аденоматозного полипоза (APC) мышь [131]. Условные нокауты в эмбриональных фибробластах мыши и эмбриональных стволовых клетках продемонстрировали роль HDACs 1 и 2 в гематопоэзе [132] и дифференцировке стволовых клеток [133]. Продолжительность жизни не была точно описана для мутантных мышей класса I HDAC, а также для лечения ингибиторов HDAC у млекопитающих. По аналогии с исследованиями дрожжей и мух положительный эффект может потребовать тщательной калибровки дозы или функции гена или концентрации ингибитора. Здесь мы рассмотрим метаболизм, регуляцию и функции кетоновых тел и то, как недавно обнаруженная активность βOHB как эндогенного ингибитора HDAC открывает широкую новую перспективу в ее потенциальные роли в регуляции продолжительности жизни и заболеваний старения.

Go to:

Meтаболизм, регулирование, и функционирование кетоновых тел

Ketone bodies are small lipid-derived molecules that serve as a circulating energy source for tissues in times of fasting or prolonged exercise. Fatty acids in adipose tissue contain over 80% of the human body’s stored energy [9]. During fasting, muscle and liver stores of glycogen are depleted first. Then, fatty acids are mobilized from adipocytes and transported to the liver for conversion to ketone bodies. Ketone bodies are then distributed via the circulation to metabolically active tissues, such as muscle or brain, where they are converted to acetyl-CoA and used as a glucose-sparing energy source [9]. In humans, basal serum levels of βOHB are in the low micromolar range, but begin to rise to a few hundred micromolar after 12–16 hours of fasting, reaching 1–2 mM after 2 days of fasting [10, 11], and 6–8 mM with prolonged starvation [12]. Similar 1–2 mM levels of βOHB can be reached after 90 minutes of intense exercise [13]. Consistent levels above 2 mM are also reached with a ketogenic diet that is almost devoid of carbohydrates [14]. Children produce and utilize βOHB more efficiently than adults, a capability crucial in the days immediately after birth when the brain depends on ketone bodies as an energy source, and serum levels can reach 2–3 mM [12]. At the other end of life, the elderly generate ketone bodies after a fast or ketogenic meal to the same extent as younger adults [15, 16].

Кетоновые тела представляют собой небольшие молекулы, полученные из липидов, которые служат источником циркулирующей энергии для тканей во время голодания или длительной физической нагрузки. Жирные кислоты в жировой ткани содержат более 80% хранимой энергии человеческого тела [9]. Во время голодания сначала истощаются мышечные и печеночные запасы гликогена. Затем жирные кислоты мобилизуются из адипоцитов и транспортируются в печень для превращения в кетоновые тела. Затем кетоновые тела распределяются через циркуляцию в метаболически активные ткани, такие как мышцы или мозг, где они превращаются в ацетил-СоА и используются в качестве источника энергии, который помогает уменьшить необходимость в глюкозе [9]. У людей базовые уровни сыворотки βOHB находятся в диапазоне низких микромолей, но начинают расти до нескольких сотен микромолей после 12-16 часов голодания, достигая 1-2 мМ после 2 дней голодания [10, 11] и 6 -8 мМ при длительном голодании [12]. Аналогичные 1-2 мМ уровни βOHB могут быть достигнуты после 90 минут интенсивных упражнений [13]. Согласованные уровни выше 2 мМ также достигаются с кетогенной диетой, которая почти лишена углеводов [14]. Дети производят и используют βOHB более эффективно, чем взрослые, что имеет решающее значение в дни сразу после рождения, когда мозг зависит от кетоновых тел как источника энергии, а уровни сыворотки могут достигать 2-3 мМ [12]. На протовоположном конце жизненного цикла пожилые люди генерируют кетоновые тела после голодания или кетогенной пищи в той же степени, что и молодые взрослые [15, 16].

Ketone body production and utilization

Most ketone body production occurs in the liver [9], although smaller amounts may be produced in other tissues through aberrant expression of ketogenic enzymes [17, 18] or reversal of the ketolysis pathway [19, 20]. In hepatic ketogenesis (Figure 1), fatty acids are first metabolized to acetyl-CoA via mitochondrial β-oxidation. Mitochondrial HMG-CoA synthase (HMGCS2, EC 2.3.3.10) condenses acetyl-CoA with acetoacetyl-CoA to form HMG-CoA, from which acetoacetate is liberated by HMG-CoA lyase (HMGCL, EC 4.1.3.4) (Figure 1). Acetoacetate is the common precursor of the two other circulating ketone bodies, acetone and βOHB. Most acetoacetate is further metabolized by β-hydroxybutyrate dehydrogenase (BDH1, EC 1.1.1.30) to βOHB. βOHB is the most abundant circulating ketone body and is less likely to spontaneously degrade into acetone than acetoacetate. Once taken up by a target tissue, βOHB is converted back into acetoacetate by the same enzyme, but from there, the pathway of ketone body utilization diverges from the synthetic pathway. Succinyl-CoA donates its CoA to acetoacetate to form acetoacetyl-CoA, a reaction catalyzed in most tissues by succinyl-CoA:3-ketoacid coenzyme A transferase (OXCT1, also known as SCOT, EC 2.8.3.5). This reaction bypasses the essentially irreversible reaction catalyzed by HMG-CoA synthase. The differing enzymatic routes of synthesis and utilization prevent a futile cycle of βOHB synthesis and utilization in the liver since OXCT1 is not expressed in the liver [21]. Acetoacetyl-CoA can then be converted to two acetyl-CoA and fed into the TCA cycle for oxidation and ATP production [22].

 

Figure 1

Outline of ketone body metabolism and regulation

Transcriptional and post-translational regulation of βOHB metabolism

The rate-limiting step of ketone body synthesis is the condensation of acetyl-CoA and acetoacetyl-CoA into HMG-CoA by mitochondrial 3-hydroxy-3-methylglutaryl-CoA synthase 2 (HMGCS2) [23]. HMGCS2, and therefore production of ketone bodies, is transcriptionally regulated at least two nutrient-responsive pathways (Figure 2). The first involves the forkhead box transcription factor FOXA2, which binds to the HMGCS2 promoter and activates transcription [24]. FOXA2 itself is regulated by dueling hormonal signals: insulin signaling leads to inactivation of FOXA2 via phosphorylation and nuclear export [25], while glucagon activates FOXA2 via p300 acetylation [26]. FOXA2 deacetylation is controlled by yet another nutrient-responsive enzyme, SIRT1, working in cooperation with class I or II HDACs [26]. The second pathway of HMGCS2 transcriptional regulation involves mTORC1, peroxisome proliferator-activated receptor alpha (PPARα), and finally fibroblast growth factor (FGF21) [23, 2729]. Both PPARα and its target gene FGF21 are dramatically up-regulated in liver after fasting or by ketogenic diet, and mice lacking either one have reduced levels of ketogenesis [27, 28]. The mTORC1 complex suppresses PPARα, thus inhibition of mTORC1 is required for the induction of PPARα [29], and in turn PPARα is required to induce FGF21 [27].

Контур метаболизма кетонов и регуляции

Транскрипционная и посттрансляционная регуляция метаболизма βOHB

Стадия ограничения скорости синтеза кетонового тела представляет собой конденсацию ацетил-CoA и ацетоацетил-CoA в HMG-CoA с помощью митохондриальной 3-гидрокси-3-метилглутарил-CoA-синтазы 2 (HMGCS2) [23]. HMGCS2, и, следовательно, производство кетоновых тел, транскрипционно регулируется по меньшей мере двумя питательно-зависимыми путями (рисунок 2). Первый включает в себя фактор транскрипции FOXA2, который связывается с промотором HMGCS2 и активирует транскрипцию [24]. Сам FOXA2 регулируется дуэльными гормональными сигналами: сигнализация инсулина приводит к инактивации FOXA2 через фосфорилирование и ядерный экспорт [25], в то время как глюкагон активирует FOXA2 через ацетилирование p300 [26]. Деацетилирование FOXA2 контролируется еще одним ферментом, чувствительным к питательным веществам, SIRT1, работающим в сотрудничестве с HDAC класса I или II [26]. Второй путь регуляции транскрипции HMGCS2 включает mTORC1, рецептор-активированный пролифератором пероксисом (PPARα) и, наконец, фактор роста фибробластов (FGF21) [23, 27-29]. И PPARα, и его целевой ген FGF21 резко повышаются в печени после голодания или кетогенной диетой, а у мышей, лишенных либо одного, снижены уровни кетогенеза [27, 28]. Комплекс mTORC1 подавляет PPARα, поэтому ингибирование mTORC1 требуется для индукции PPARα [29], и в свою очередь PPARα требуется для индуцирования FGF21 [27].

Figure 2

Intersection of longevity pathways and regulation of βOHB production

The activity of HMGCS2 is also post-translationally regulated by succinylation and acetylation. HMGCS2 is deacetylated and activated by the primary mitochondrial deacetylase SIRT3 [30]. SIRT3 regulates many pathways involved in fasting metabolism, and mice lacking SIRT3 have reduced levels of βOHB upon fasting [30]. Interestingly, all of the enzymes involved in the generation of ketone bodies from lipids are acetylated, many of them heavily, and contain at least one site for SIRT3 deacetylation [31, 32]. Similar to acetylation, succinylation of HMGCS2 reduces its activity [33]. The mechanism that drives succinylation is not known, but some degree of dependence on succinyl-CoA levels is suggested by the fact that both liver succinyl-CoA abundance and succinylation of HMGCS2 are reduced after treatment of rats with glucagon [33, 34]. Lysine succinylation is removed from other proteins by the mitochondrial desuccinylase SIRT5, which regulates a variety of mitochondrial pathways involved in fasting metabolism [35], though it is not yet known if HMGCS2 is a target of SIRT5 desuccinylation. By contrast, the interconversion of acetoacetate and βOHB by BDH1 appears to be readily reversible and is regulated primarily by the ratios of substrates and cofactors (NAD/NADH2) [22]. BDH1 contains several SIRT3-regulated acetylation sites, though their functional significance is not yet known [31, 32]. OXCT1 activity may be inhibited by tyrosine nitration [36], but little else is known of its regulation.

Пересечение путей долголетия и регуляция продукции βOHB

Активность HMGCS2 также посттрансляционно регулируется сукцинилированием и ацетилированием. HMGCS2 деацетилируется и активируется первичной митохондриальной деацетилазой SIRT3 [30]. SIRT3 регулирует многие пути, участвующие в метаболизме натощак, а мыши, не имеющие SIRT3, имеют снижение уровня βOHB на голодание [30]. Интересно, что все ферменты, участвующие в образовании кетоновых тел из липидов, ацетилированы, многие из них тяжело, и содержат по меньшей мере один сайт для деацетилирования SIRT3 [31, 32]. Подобно ацетилированию, сукцинилирование HMGCS2 снижает его активность [33]. Механизм, приводящий к сукцинилированию, неизвестен, но определенная степень зависимости от уровней сукцинил-СоА объясняется тем, что как содержание сукцинил-КоА в печени, так и сукцинилирование HMGCS2 снижаются после лечения крыс глюкагоном [33, 34]. Сукцинилирование лизина удаляется из других белков митохондриальной десукцинилазой SIRT5, которая регулирует различные митохондриальные пути, участвующие в метаболизме натощак [35], хотя пока неизвестно, является ли HMGCS2 мишенью десукцинилирования SIRT5. Напротив, взаимопревращение ацетоацетата и βOHB с помощью BDH1, по-видимому, легко обратимо и регулируется в основном соотношениями субстратов и кофакторов (NAD / NADH2) [22]. BDH1 содержит несколько сайтов ацетилирования, регулируемых SIRT3, хотя их функциональное значение еще не известно [31, 32]. Активность OXCT1 может ингибироваться нитрованием тирозина [36], но мало известно о ее регуляции.

βOHB transport, utilization and conservation

βOHB transport is relatively less well understood than its synthesis and utilization. A small, polar molecule, βOHB is readily soluble in water and blood [9]. Several monocarboxylic acid transporters, including MCT1 and MCT2, carry it across the blood-brain barrier [37]. Of interest, up-regulation of MCT1 in particular is associated with high utilization of ketone bodies in the neonatal period and on a ketogenic diet [38]. Recently, the monocarboxylate transporter SLC16A6 was identified as the key transporter for exporting βOHB from the liver, in model organisms; zebrafish lacking Slc16a6a develop fatty liver during fasting mainly due to the diversion of acetyl-CoA to lipid synthesis rather than ketone bodies [39].

Interestingly, the use of βOHB as a fasting energy source is evolutionarily ancient. Many species of bacteria synthesize polymers of βOHB to store energy [12], a rather interesting reaction that is utilized in the production of biopolymers as a plastic substitute [40]. A complete “suite” of ancestral βOHB biosynthetic enzymes, from HMG-CoA synthase through βOHB dehydrogenase, emerged early in eukarya and is present even in plants. This deep conservation likely reflects important roles in cholesterol biosynthesis, as these cytoplasmic enzymes are not known to participate in ketogenesis in vivo. Specialization for ketone body metabolism, along with mitochondria- and tissue-localization, emerged more recently and gradually. Mitochondrial HMGCS2 was the latest enzyme involved in ketone body metabolism to diverge from its cytoplasmic counterpart, and is conserved throughout amniota (including birds and humans) [41].

Транспортировка, использование и консервация βOHB

Транспортировка βOHB относительно менее понятна, чем ее синтез и использование. Небольшая полярная молекула βOHB легко растворяется в воде и крови [9]. Несколько переносчиков монокарбоновой кислоты, включая MCT1 и MCT2, переносят их через гематоэнцефалический барьер [37]. Интерес, повышенная регуляция MCT1, в частности, связана с высоким использованием кетоновых тел в неонатальном периоде и кетогенной диетой [38]. Недавно переносчик монокарбоксилата SLC16A6 был идентифицирован как ключевой транспортер для экспорта βOHB из печени, в модельных организмах; У рыбок данио, не имеющих Slc16a6a, развивается жирная печень во время голодания в основном из-за утечки ацетил-CoA на синтез липидов, а не кетоновых тел [39].

Интересно, что использование βOHB в качестве источника голодания энергии является эволюционно древним. Многие виды бактерий синтезируют полимеры βOHB для хранения энергии [12], довольно интересную реакцию, которая используется при производстве биополимеров в качестве заменителя пластика [40]. Полный «набор» биосинтетических ферментов biOH синтетических βOHB из HMG-CoA-синтазы через дегидрогеназу βOHB появился на ранней стадии эукарии и присутствует даже в растениях. Это глубокое сохранение, вероятно, отражает важные роли в биосинтезе холестерина, поскольку эти цитоплазматические ферменты, как известно, не участвуют в кетогенезе in vivo. Специализация по метаболизму кетонов, наряду с локализацией митохондрий и тканей, возникла совсем недавно и постепенно. Митохондриальный HMGCS2 был последним ферментом, участвующим в метаболизме кетонов, чтобы расходиться с его цитоплазматическим контрагентом и сохраняется на всей амниоте (включая птиц и людей) [41].

Signaling functions of βOHB

Although βOHB has long been known to be a circulating source of energy in the fasting state, its signaling functions have been recognized much more recently. Besides its predictable effects on cellular energy balance and metabolites, βOHB acts through at least two cell surface receptors and as an endogenous inhibitor of HDACs.

βOHB receptors

βOHB is a ligand for at least two G-protein coupled receptors (GPCRs) that bind short-chain fatty acids. HCAR2 (also known as PUMA-G or Gpr109), a Gi/o-coupled GPCR, first identified as a nicotinic acid receptor [42], was recently shown to bind and get activated by βOHB [43]. HCAR2 activation by βOHB reduces lipolysis in adipocytes, perhaps as a feedback mechanism to regulate availability of the fatty acid precursors of ketone body metabolism [43, 44]. βOHB also binds and antagonizes free fatty acid receptor 3 (FFAR3, also known as GPR41), another Gi/o-protein coupled receptor that is present in sympathetic ganglions, thereby suppressing sympathetic activity and, in turn, overall metabolic rate in mice [45]. Thus, through its actions on HCAR2 and FFAR3, βOHB may reduce lipolysis, reduce sympathetic tone, and lower metabolic rate (Figure 3) [4345]. These receptors are part of a growing family of GPCRs, many with fatty acid ligands that have important roles in metabolism and metabolic disease [46, 47].

Сигнальные функции βOHB Хотя известно, что βOHB является циркулирующим источником энергии в состоянии голодания, его сигнальные функции были признаны еще совсем недавно. Помимо его предсказуемого влияния на баланс энергии клетки и метаболиты, βOHB действует через, по крайней мере, два клеточных поверхностных рецептора и в качестве эндогенного ингибитора HDAC. рецепторы βOHB βOHB является лигандом по меньшей мере для двух рецепторов, связанных с G-белком (GPCR), которые связывают короткоцепочечные жирные кислоты. Недавно было показано, что HCAR2 (также известный как PUMA-G или Gpr109), GPCR, связанный с Gi / o, впервые идентифицированный как рецептор никотиновой кислоты [42], связывается и активируется βOHB [43]. HCAR2-активация βOHB снижает липолиз в адипоцитах, возможно, в качестве механизма обратной связи для регулирования доступности предшественников жирных кислот в метаболизме кетонов [43, 44]. βOHB также связывает и антагонизирует рецептор 3 свободных жирных кислот (FFAR3, также известный как GPR41), другой рецептор, связанный с Gi / o-белком, который присутствует в симпатических ганглиях, тем самым подавляя симпатическую активность и, в свою очередь, общую скорость метаболизма у мышей [45 ]. Таким образом, благодаря своим действиям на HCAR2 и FFAR3, βOHB может уменьшить липолиз, уменьшить симпатический тон и снизить скорость метаболизма (рисунок 3) [43-45]. Эти рецепторы являются частью растущего семейства GPCR, многие из которых содержат лиганды жирных кислот, которые играют важную роль в метаболизме и метаболических заболеваниях [46, 47].

Figure 3

Cellular signaling mediated by βOHB

βOHB binds to and inhibits class I HDACs

It was recently discovered that βOHB inhibits class I HDACs [48], a family of proteins that suppress gene expression by deacetylating lysine residues on histone and non-histone proteins (reviewed in [4951]); histone hyperacetylation is generally associated with activation of gene expression. Although histones were the first known targets, many non-histone proteins are also subject to HDAC-mediated deacetylation including p53, c-Myc, MyoD, and others [52]. HDACs belong in four separate classes: Class I HDACs (e.g., HDACs 1, 2, 3 and 8) are short primarily nuclear proteins that consist of mainly the deacetylase domain and are usually found in large regulatory multi-protein complexes; Class IIa HDACs (e.g., HDAC4, 5, 7 and 9) are larger proteins with extensive regulatory domains in their N-terminus, that shuttle between the nucleus and cytoplasm; Class IIb HDACs (e.g., HDAC6 and 10) are primarily cytoplasmic proteins containing tandem deacetylase domains; Class III HDACs, the sirtuins, are a structurally distinct group of NAD-dependent deacylases; and Class IV, a single, poorly-understood representative (HDAC11) [49].

The short-chain fatty acid butyrate, differing structurally from βOHB by only a hydroxyl group, was the first HDAC inhibitor to be identified [53]. Since then, at least four major structurally distinct classes of HDAC inhibitors have been discovered [54]. Crystal structures of the human class I HDAC8 bound to several hydroxamic acid inhibitors [55, 56], as well as modeling of other inhibitors, show that a carbonic or hydroxamic acid group of an inhibitor is commonly bound to the catalytic zinc at the bottom of the hydrophobic active site channel of the HDAC [57]. The kinetics of butyrate suggest that it is a competitive inhibitor [58], supporting the notion that both the carboxylic acid groups of butyrate and βOHB chelate zinc in a similar manner, with the beta-hydroxyl group of βOHB sufficiently inconspicuous to fit within the deep hydrophobic channel. Notably, butyrate, which is aliphatic beyond the carbonic acid moiety, is more potent than βOHB; and acetoacetate, with a second carbonyl group instead of βOHB’s hydroxyl group, is much less potent than βOHB [58].

Сотовая сигнализация, опосредуемая βOHB βOHB связывает и ингибирует HDAC класса I Недавно было обнаружено, что βOHB ингибирует HDAC класса I [48], семейство белков, которые подавляют экспрессию гена деацетилированием лизиновых остатков на белках гистона и негистона (обзор в [49-51]); гистацетилирование гистонов обычно связано с активацией экспрессии генов. Хотя гистоны были первыми известными мишенями, многие негистонные белки также подвержены HDAC-опосредованному деацетилированию, включая p53, c-Myc, MyoD и др. [52]. HDAC относятся к четырем отдельным классам: HDAC класса I (например, HDACs 1, 2, 3 и 8) являются короткими прежде всего ядерными белками, которые состоят главным образом из деацетилазного домена и обычно встречаются в больших регуляторных многобелковых комплексах; Препараты класса IIa HDAC (например, HDAC4, 5, 7 и 9) представляют собой большие белки с обширными регуляторными доменами на их N-конце, которые соединяются между ядром и цитоплазмой; HDAC класса IIb (например, HDAC6 и 10) представляют собой в основном цитоплазматические белки, содержащие тандемные деацетилазные домены; HDAC класса III, сиртуины, представляют собой структурно отличную группу NAD-зависимых деацилаз; и класса IV, одного плохо понимаемого представителя (HDAC11) [49]. Первичный ингибитор HDAC, который был идентифицирован, был короткоцепным бутиратом жирных кислот, отличающийся структурно от βOHB только гидроксильной группой [53]. С тех пор было обнаружено по крайней мере четыре основных структурно различных класса ингибиторов HDAC [54]. Кристаллические структуры человеческого класса HDAC8, связанные с несколькими ингибиторами гидроксамовой кислоты [55, 56], а также моделирование других ингибиторов, показывают, что углеродная или гидроксамовая кислота ингибитора обычно связана с каталитическим цинком в нижней части канал гидрофобного активного сайта HDAC [57]. Кинетика бутирата свидетельствует о том, что он является конкурентным ингибитором [58], поддерживающим представление о том, что обе группы карбоновой кислоты бутирата и βOH-хелатного цинка аналогичным образом, причем бета-гидроксильная группа βOHB достаточно незаметна для того, чтобы соответствовать глубине гидрофобный канал. Примечательно, что бутират, который является алифатическим за пределы углекислоты, более эффективен, чем βOHB; и ацетоацетат, со второй карбонильной группой вместо гидроксильной группы βOHB, значительно менее эффективен, чем βOHB [58].

Exciting new data shows that βOHB inhibits HDACs 1, 3 and 4 (class I and IIa) in vitro with an IC50 of 2–5 mM. Treating cultured cells with βOHB induces dose-dependent histone hyperacetylation, particularly at histone H3 lysines 9 and 14. Interestingly, fasting also induces prominent histone hyperacetylation in many mouse tissues and especially the kidney. Along these lines, treating mice with βOHB via osmotic pump causes kidney histone hyperacetylation that is associated with specific changes in gene expression, including induction of forkhead box O3 (Foxo3a), the mammalian ortholog of the stress-responsive transcriptional factor DAF16 that regulates lifespan in worms [2]. Induction of Foxo3a appears to be a direct effect of HDAC inhibition, as HDAC1 and HDAC2 are found on its promoter, knockdown of both relieves the HDAC mediated Foxo3a repression, and βOHB causes hyperacetylation of histones at the Foxo3a promoter that results in increased Foxo3a expression [5].

Захватывающие новые данные показывают, что βOHB ингибирует HDAC 1, 3 и 4 (класс I и IIa) in vitro с IC50 2-5 мМ. Лечение культивируемых клеток с помощью βOHB индуцирует доза-зависимое гистеацетилирование гистона, особенно у гистонов H3-лизинов 9 и 14. Интересно, что голодание также индуцирует значительное гиперацетилирование гистонов во многих тканях мыши и особенно почках. В этих линиях обработка мышей с помощью βOHB через осмотический насос вызывает гиперацетилирование гистонов почки, что связано с конкретными изменениями экспрессии генов, включая индукцию лобового бокса O3 (Foxo3a), ортолога млекопитающего, чувствительного к стрессу, транскрипционного фактора DAF16, который регулирует продолжительность жизни в червей [2]. Индукция Foxo3a, по-видимому, является прямым эффектом ингибирования HDAC, так как HDAC1 и HDAC2 обнаружены на его промоторе, нокдаун как снимает опосредованную HDAC репрессию Foxo3a, так и βOHB вызывает гиперацетилирование гистонов на промоторе Foxo3a, что приводит к увеличению экспрессии Foxo3a [ 5].

βOHB indirectly promotes protein hyperacetylation

βOHB may also promote protein hyperacetylation more indirectly, by increasing the intracellular pools of acetyl-CoA (Figure 3). Metabolism of βOHB into acetyl-CoA should raise intracellular acetyl-CoA levels, providing additional substrate for both enzymatic and non-enzymatic protein acetylation thus driving the reaction equilibria towards acetylation. For example, CR, fasting and high-fat diets, all states associated with increased lipid utilization and therefore high acetyl-CoA production, cause increased mitochondrial protein acetylation, even though the HDACs that are inhibited by βOHB are not known to enter the mitochondria [35]. Mitochondrial acetylcarnitine is known to be a source of acetyl-CoA for histone acetylation [59]. Export of acetyl-CoA from the mitochondria is an active process primarily mediated by citrate synthase and ATP citrate lyase [60]. ATP citrate lyase is a key enzyme in fatty acid biosynthesis, but its role in facilitating acetyl-CoA export from mitochondria is also required for the increase in histone acetylation that occurs with growth factor stimulation [60]. An alternative pathway for acetyl-CoA export from mitochondria is via the enzymes carnitine acetyltransferase (CAT) and carnitine/acylcarnitine translocase [61]. Indeed, a muscle-specific knockout of CAT in mice compromises glucose tolerance and decreases metabolic flexibility [61], demonstrating the importance of intracellular acetyl-CoA transport to overall metabolic health.

βOHB опосредованно стимулирует гиперацетилирование белков βOHB также может способствовать более интенсивному гиперацетилированию белка, увеличивая внутриклеточные пулы ацетил-СоА (рис. 3). Метаболизм βOHB в ацетил-CoA должен повышать уровни внутриклеточного ацетил-СоА, обеспечивая дополнительный субстрат как для ферментативного, так и для неферментативного ацетилирования белка, что приводит к уравновешиванию реакции в направлении ацетилирования. Например, CR, голодание и диеты с высоким содержанием жиров, все состояния, связанные с повышенным использованием липидов и, следовательно, с высоким уровнем образования ацетил-CoA, вызывают повышенную ацетилирование митохондриального белка, даже несмотря на то, что HDAC, которые ингибируются βOHB, как известно, не проникают в митохондрии [ 35]. Известно, что митохондриальный ацетилкарнитин является источником ацетил-СоА для ацетилирования гистонов [59]. Экспорт ацетил-СоА из митохондрий является активным процессом, в основном опосредуемым цитратсинтазой и АТФ-цитратлиазой [60]. АТФ-цитрат-лиаза является ключевым ферментом в биосинтезе жирных кислот, но его роль в облегчении экспорта ацетил-СоА из митохондрий также необходима для увеличения ацетилирования гистонов, которое происходит с стимуляцией фактора роста [60]. Альтернативный путь для экспорта ацетил-CoA из митохондрий осуществляется через ферменты карнитин-ацетилтрансферазы (CAT) и карнитин / ацилкарнитин-транслоказу [61]. Действительно, мышечно-специфический нокаут CAT у мышей компрометирует толерантность к глюкозе и уменьшает метаболическую гибкость [61], демонстрируя важность внутриклеточного переноса ацетил-CoA для общего метаболического здоровья.

Go to:

Ketone bodies, fasting metabolism and the ketogenic diet

Energy-restricted metabolic states, such as CR or intermittent fasting (every other day), extend lifespan in animals [1]. All such states in vertebrates are necessarily associated with elevations in ketone bodies, whether consistent and modest as in CR or periodic and substantial as in intermittent fasting (see above). Surprisingly, the health benefits of intermittent fasting do not require overall reduced caloric intake. Mice fed every-other-day have increased longevity [62], and mice fed only during 8 hours at night are resistant to diet-induced obesity [63], both without altering overall calorie intake. With our growing understanding of the non-energy functions of βOHB, βOHB might be an intermediary of some of the benefits of energy-restricted states. As described below, many of the data on the metabolic effects of ketone bodies come from studies of ketogenic diets, particularly in rodents. Ketogenic diets in rodents are not a restricted-energy state, but phenocopy some of the biochemical characteristics of fasting, including several that are associated with longevity. In particular, ketogenic diets are associated with low insulin levels [6468], reduced IGF signaling [6971] and Foxo3 induction [5], AMP-activated protein kinase (AMPK) activation [71, 72], mTOR repression [71], and induction of antioxidant genes [5] (Table 1).

Кетоновые тела, метаболизм натощак и кетогенная диета Энергетически ограниченные метаболические состояния, такие как CR или прерывистый пост (через день), продлевают продолжительность жизни у животных [1]. Все такие состояния у позвоночных обязательно связаны с возвышениями в кетоновых телах, одинаковыми и скромными, как в CR, или периодическими и существенными, как при прерывистом голодании (см. Выше). Удивительно, но польза для здоровья от прерывистого голодания не требует общего снижения потребления калорий. Мыши, которые кормились каждый день, увеличивали продолжительность жизни [62], а мышей, которых кормили только в течение 8 часов ночью, были устойчивы к ожирению, вызванному диетой [63], оба без изменения общего потребления калорий. Благодаря нашему растущему пониманию неэнергетических функций βOHB, βOHB может быть промежуточным с некоторыми преимуществами состояний, ограниченных энергией. Как описано ниже, многие данные о метаболических эффектах кетоновых тел взяты из исследований кетогенных диет, особенно у грызунов. Кетогенные диеты у грызунов не являются ограниченным энергетическим состоянием, но феноксикография некоторых из биохимических характеристик поста, в том числе нескольких, которые связаны с долголетием. В частности, кетогенные диеты связаны с низкими уровнями инсулина [64-68], уменьшенной передачей IGF [69-71] и индукцией Foxo3 [5], активацией активированной АМФ протеинкиназы (AMPK) [71, 72], репрессией mTOR [ 71] и индукции антиоксидантных генов [5] (табл. 1).

Table 1

Comparison of longevity pathways regulated by ketogenic diets and CR

Impact of ketogenic diet on energy homeostasis

Apart from inducing metabolic changes characteristics of fasting, ketogenic diets represent a high-fat, high-energy state and are also in some ways similar to non-ketogenic high-fat or Western diets. A ketogenic diet increases fasting leptin [67] and consistently causes hyperglycemia and insulin resistance, although basal insulin levels are lower [6468]. It also promotes liver endoplasmic reticulum (ER) stress (based on the expression levels of genes involved in unfolded protein response), a phenotype associated with increased gluconeogenesis and insulin resistance in diabetic mice [68]. Similar to high-fat diets, there is strong induction of hepatic genes involved in fatty acid oxidation, including acyl coA dehydrogenases and trifunctional enzyme components [68, 72, 73].

Isolated studies have found ketogenic diets to be obesogenic in mice [65, 67], though the majority of studies have not [68, 69, 7275]. Even among the same strain (C57BL/6), mice on a ketogenic diet have been reported to both gain weight [67] and lose weight [72], relative to controls, despite ingesting equal calories. This discrepancy may be due to differences in diet composition or genetic background. For example, in certain rodent genetic backgrounds, ketone bodies can suppress appetite through central effects in the hypothalamus (reviewed in [76]). The details of diet formulation are important as well. Two studies which found ketogenic diets to be obesogenic both used diets containing >20% calories from protein, similar to typical control diets [65, 67]. Meanwhile, the most popular ketogenic diet (Bioserv F3666), often found to be non-obesogenic, contains a very low 5% of calories from protein [68, 7275] as well as low methionine content (0.22% vs. >0.4% for a typical control diet) [77]. Both protein restriction and methionine restriction extend lifespan in rodents [78, 79], and methionine restriction also reduces obesity from a high-fat diet [80].

Сравнение путей долголетия, регулируемых кетогенными диетами и CR Влияние кетогенной диеты на энергетический гомеостаз Помимо индуцирования метаболических изменений характеристик голодания, кетогенные диеты представляют собой высокожирное, высокоэнергетическое состояние, а также в некотором смысле сходны с некетогенными высокожирными или западными диетами. Кетогенная диета увеличивает голодный лептин [67] и последовательно вызывает гипергликемию и резистентность к инсулину, хотя уровни базального инсулина ниже [64-68]. Он также способствует стрессу эндоплазматического ретикулума (ER) печени (на основе уровней экспрессии генов, участвующих в развернутой белковой реакции), фенотипа, связанного с повышенным глюконеогенезом и инсулинорезистентностью у диабетических мышей [68]. Подобно диетам с высоким содержанием жиров, существует сильная индукция печеночных генов, участвующих в окислении жирных кислот, включая ацил-коА-дегидрогеназы и трифункциональные ферментные компоненты [68, 72, 73]. Изолированные исследования обнаружили, что кетогенные диеты являются obesogenic у мышей [65, 67], хотя в большинстве исследований не было [68, 69, 72-75]. Сообщалось, что даже среди одного и того же штамма (C57BL / 6) мышей на кетогенной диете оба увеличивают вес [67] и теряют вес [72] по сравнению с контролем, несмотря на то, что они потребляют равные калории. Это расхождение может быть связано с различиями в диетическом составе или генетическом фоне. Например, в некоторых генетических фонах грызунов кетоновые тела могут подавлять аппетит через центральные эффекты в гипоталамусе (см. [76]). Важны также детали рецептуры диеты. В двух исследованиях, в которых кетогенные диеты были обезогенительными, использовали как диеты, содержащие> 20% калорий из белка, так и типичные контрольные диеты [65, 67]. Между тем, самая популярная кетогенная диета (Bioserv F3666), часто обнаруживаемая как необесогенная, содержит очень мало 5% калорий из белка [68, 72-75], а также низкое содержание метионина (0,22% против> 0,4 % для типичной контрольной диеты) [77]. Как ограничение белка, так и ограничение метионина продлевают продолжительность жизни у грызунов [78, 79] и ограничение метионина также уменьшают ожирение от диеты с высоким содержанием жиров [80].

However, the ketogenic diet is unusual in that it simultaneously activates “fasting” pathways despite being a high-energy state. For example, a high-fat, non-ketogenic diet induces not only fatty acid oxidation enzymes but also enzymes involved in fatty acid synthesis. Knockdown in liver of the fatty acid synthesis enzyme stearoyl-CoA desaturase-1 (SCD1), ameliorates the development of metabolic syndrome in SIRT3 knockout mice fed a high-fat diet [81]. In contrast, ketogenic diets suppress fatty acid synthesis enzymes including SCD1 [72, 73]. Instead, PPARα, a regulator of ketogenic genes, is strongly induced [73], as is one of its crucial downstream targets, FGF21 [68, 73, 74], resulting in increased transcription of ketogenic enzymes, such as HMGCS2 [68, 72, 73]. A ketogenic diet also increases expression of peroxisome proliferator-activated receptor gamma co-activator 1-alpha (PGC1α), a master regulator of mitochondrial function [74, 75], in mouse liver and brown adipose tissue, which may explain how the ketogenic diet promotes mitochondrial biogenesis in a mouse myopathy model [82]. Finally, one study also reported increased expression of SIRT1 [75], a mammalian homolog of the yeast Sir2 deacetylase that is increased during calorie restriction and regulates a variety of aging-related pathways (reviewed in [83]).

Mouse knockout models have shown that these “fasting” adaptations are driven by the actions of specific nutrient-regulated genes, including leptin, PPARα, and FGF21. For example, leptin-deficient ob/ob mice have a defective response to the ketogenic diet: they have elevated hepatic PPARα at baseline but do not increase hepatic FGF21 [73]. PPARα knockout mice on a ketogenic diet show reduced ketonemia, as well as fatty liver and lipemia, and suppressed hepatic fatty acid oxidation and ketogenic gene expression [27]. Similarly, FGF21 knockout mice on a ketogenic diet have less ketosis, higher levels of insulin and leptin, and more weight gain, along with reduced PGC1α and lipolytic gene expression, in adipocytes [28]. Interestingly, some of these genes respond differently to fasting and a ketogenic diet, for example hepatic FGF21 is induced by fasting but not by ketogenic diet in ob/ob mice [73], while PPARα-knockout mice induce FGF21 on a ketogenic diet but not fasting [27].

Однако кетогенная диета необычна тем, что она одновременно активирует «голодание», несмотря на то, что она является высокоэнергетическим состоянием. Например, высокожирная некетогенная диета индуцирует не только ферменты окисления жирных кислот, но также ферменты, участвующие в синтезе жирных кислот. Нокдаун в печени фермента синтеза жирных кислот стеароил-КоА-десатуразы-1 (SCD1) улучшает развитие метаболического синдрома у мышей SIRT3, получающих диету с высоким содержанием жиров [81]. Напротив, кетогенные диеты подавляют ферменты синтеза жирных кислот, включая SCD1 [72, 73]. Вместо этого PPARα, регулятор кетогенных генов, сильно индуцирован [73], как и одна из его решающих нижестоящих мишеней, FGF21 [68, 73, 74], что приводит к увеличению транскрипции кетогенных ферментов, таких как HMGCS2 [68, 72 , 73]. Кетогенная диета также увеличивает экспрессию активирующего активатор пролифератора активированного пероксисом рецептора 1-альфа (PGC1α), главного регулятора функции митохондрий [74, 75], в печени мыши и коричневой жировой ткани, что может объяснить, как кетогенная диета способствует биогенезу митохондрий в модели миопатии мышей [82]. Наконец, в одном из исследований также сообщалось об увеличении экспрессии SIRT1 [75], гомолога млекопитающих дрожжей Sir2 деацетилазы, который увеличивается во время ограничения калорий и регулирует различные пути, связанные со старением (см. [83]). Модели нокаута мышей показали, что эти «постные» адаптации обусловлены действиями определенных генов, регулируемых питательными веществами, включая лептин, PPARα и FGF21. Например, у лептин-дефицитных ob / ob-мышей есть дефектный ответ на кетогенную диету: у них повышенный уровень PPARα печени в исходном состоянии, но они не увеличивают печеночную FGF21 [73]. Мышечные мыши PPARα на кетогенной диете проявляют сниженную кетонемию, а также жировую печень и липемию, а также подавляют окисление печени и кетогенную генную экспрессию [27]. Точно так же нокаутные мыши FGF21 на кетогенной диете имеют меньший кетоз, более высокие уровни инсулина и лептина, а также увеличение веса, а также снижение экспрессии PGC1α и липолитического гена в адипоцитах [28]. Интересно, что некоторые из этих генов по-разному реагируют на голодание и кетогенную диету, например, печеночную FGF21 индуцируют голодание, но не кетогенную диету у мышей ob / ob [73], тогда как мыши PPARα-нокаут индуцируют FGF21 на кетогенной диете, но не голодание [27].

Ketogenic diet and longevity

Ketogenic diets alter other nutrient-sensitive pathways that are implicated in longevity. For example, a ketogenic diet is associated with high activity of AMPK in mouse muscle and liver [71, 72] and inhibition of the mTOR pathway including reduced phosphorylation of S6 kinase in rat liver and hippocampus [71], although the latter could be due in part to the low protein content of the ketogenic diet used. A ketogenic diet also lowers the serum ratio of IGF to insulin-like growth factor-binding protein 3 (IGFBP3) in mice [69, 70], that has been associated with metabolic syndrome and cancer, and reduces pAkt in rat liver and in mouse prostate tumor xenografts [70, 71]. Altogether, these crucial differences between a ketogenic and non-ketogenic high-fat diet may explain the beneficial metabolic effects of a ketogenic diet and have potentially important implications for longevity.

Benefits of ketogenic diet

Both obese mice and obese humans show improved metabolic measures when placed on a ketogenic diet. In contrast to the effects of a ketogenic diet on lean mice, obese or diabetic mice show improved glucose tolerance and insulin sensitivity [69, 73, 84]. A ketogenic diet can even reverse diabetic nephropathy in mice [84]. Nevertheless, ample caution must be exercised when extending laboratory rodent findings to humans. Ketogenic diets in adult humans should only be used under physician supervision, or in the context of a clinical trial. Still, such trials to date have had suggestive results; intermittent severe energy restriction, presumably ketogenic, is more effective than daily energy restriction at improving insulin sensitivity and promoting weight loss [85] and a recent clinical trial of a ketogenic diet found that obese, diabetic humans lost more weight with greater improvement in glucose control than a lower-calorie low-fat diet [86], a result echoing the findings of a recent meta-analysis [87].

Ketone bodies are neuroprotective and cytoprotective

Fasting has been used as an anticonvulsive therapy since ancient times, while the ketogenic diet has been in clinical use for over a century. It continues to be an effective therapy, particularly for certain childhood epilepsies that are resistant to anticonvulsant medications [88]. Ketogenic diets are clinically beneficial in mouse models of several common human neurodegenerative diseases, with promising early data from limited human clinical trials. In the 3xTgAD mouse model of Alzheimer’s disease, βOHB delivered via the diet in the form of a synthetic ester suppresses beta-amyloid pathology and improves learning and memory [89]. Two small clinical trials of C8 medium chain triglycerides improved cognitive function in patients with mild-moderate Alzheimer’s disease [90, 91]. βOHB infusion ameliorates the phenotype of drug-induced Parkinsonism in mice [92], and a preliminary uncontrolled study of ketogenic diet in humans with Parkinson’s disease showed improvement in disease severity scale [93]. Ketogenic diets improve motor performance and motor neuron number in a mouse model of amyotrophic lateral sclerosis [94] and are neuroprotective in mouse models of chronic epilepsy [95]. They also improve motor function and clinical measures in mouse models of genetic and drug-induced Huntington’s disease [96], a disease where aberrant histone hypoacetylation may be crucial to pathogenesis [97].

Neuroprotective actions of βOHB

βOHB appears to have broadly neuroprotective effects in these and other neurodegenerative disease models, but its mechanism of action has not been established. In vitro, βOHB protects cultured neurons from MPP (a chemical used to induce Parkinsonism in mice) and β-amyloid (Aβ42) induced toxicity (the peptide that accumulates in Alzheimer’s amyloid plaques) [98]. βOHB infusions or ketogenic diets protect against neuronal death in several animal models of brain injury. In rat models of traumatic brain injury, ketogenic diets reduce neuronal apoptosis, reduce brain edema, and improve sensorimotor and cognitive outcomes [99, 100]. Similarly, in rat models of stroke by either cerebral artery occlusion [101] or cardiac arrest [102], a ketogenic diet reduces neuronal loss and infarct size. In vitro, βOHB reduces apoptosis after hypoxia in rat hippocampal neuron cultures [103] and protects hippocampal cultures from a variety of insults including hypoglycemia, hypoxia and N-methyl-D-aspartate-induced excitotoxicity [104]. Both βOHB and acetoacetate also inhibit uptake of glutamate into synaptic vesicles by competing with chloride, an allosteric activator of vesicular glutamate transporters [105]. Acetoacetate is 10-fold more potent in this effect and reduces both glutamate release and seizure severity in a mouse model of epilepsy [105]. In vitro, βOHB enhances survival of cultured cortical neurons from exposure to hydrogen peroxide, both under no glucose (high cell death) and normal glucose (low cell death) conditions [84].

Кетогенная диета и долголетие Кетогенные диеты изменяют другие чувствительные к питательным веществам пути, которые участвуют в долговечности. Например, кетогенная диета связана с высокой активностью AMPK в мышечной мышце и печени [71, 72] и ингибированием пути mTOR, включая снижение фосфорилирования S6-киназы в печени крыс и гиппокампа [71], хотя последнее может быть обусловлено отчасти к низкому содержанию белка в кетогенной диете. Кетогенная диета также снижает отношение сыворотки IGF к инсулиноподобному белку 3-го фактора роста (IGFBP3) у мышей [69, 70], который был связан с метаболическим синдромом и раком и уменьшает pAkt в печени крыс и мыши ксенотрансплантаты опухоли предстательной железы [70, 71]. В целом, эти важные различия между кетогенной и некетогенной диетой с высоким содержанием жиров могут объяснить полезные метаболические эффекты кетогенной диеты и иметь потенциально важные последствия для долголетия. Преимущества кетогенной диеты Обе тучные мыши и люди с ожирением демонстрируют улучшенные метаболические меры при размещении на кетогенной диете. В отличие от эффектов кетогенной диеты на мышах мышей с ожирением или диабетическими мышами проявляют повышенную толерантность к глюкозе и чувствительность к инсулину [69, 73, 84]. Кетогенная диета может даже отменить диабетическую нефропатию у мышей [84]. Тем не менее, следует проявлять большую осторожность при распространении лабораторных исследований грызунов на людей. Кетогенные диеты у взрослых людей должны использоваться только под наблюдением врача или в контексте клинического испытания. Тем не менее, такие испытания на сегодняшний день имеют наводящие на размышления результаты; прерывистое ограничение тяжелой энергии, предположительно кетогенное, более эффективно, чем ежедневное ограничение энергии при повышении чувствительности к инсулину и способствует снижению веса [85], а недавнее клиническое исследование кетогенной диеты показало, что люди с ожирением диабетические люди теряют больший вес с большим улучшением контроля глюкозы чем низкокалорийная диета с низким содержанием жиров [86], результат повторяет результаты недавнего метаанализа [87].

Resistance to cellular stressors by βOHB

One hallmark of longevity-enhancing pathways in model organisms is the induction of resistance to multiple forms of cellular stress [106]. In the roundworm Caenorhabditis elegans, for example, genetic mutations that confer enhanced longevity activate an array of cytoprotective pathways that are required for longevity extension [76]. Although a longevity effect for βOHB has not been established, the resistance provided to multiple cellular stressors by βOHB is reminiscent of longevity factors, and is not restricted to neurons. βOHB in Ringer’s solution reduces lung injury after hemorrhage and fluid resuscitation in rat models [107110], as does βOHB alone [111, 112]. βOHB also reduces myocardial damage in a rat model of cardiac ischemia [113]. Administration of βOHB via osmotic pump enhances resistance of mouse kidney to oxidative stress from paraquat, with reduced accumulation of lipid peroxides and protein carbonylation. This resistance to oxidative stress may be due to induction of antioxidant genes, including Foxo3, metallothionein 2 (Mt2), superoxide dismutase 1 (Sod1) and catalase. Mt2 and Foxo3 in particular are both up-regulated by βOHB via its effect on HDAC inhibition and promoter hyperacetylation [5]. The full suite of genes regulated by βOHB via HDAC inhibition is not yet known, but HDAC inhibition provides a possible mechanism by which multiple stress-response pathways could be activated by βOHB.

HDACs in longevity and diseases of aging

As discussed above, inhibition of HDACs by βOHB indicates that βOHB has specific regulatory effects in addition to its metabolic effects, particularly on HDACs and histone acetylation. Interestingly, reduced HDAC activity, either by genetic or pharmacologic means, also has beneficial metabolic and cytoprotective effects similar to βOHB. Moreover, HDACs regulate a variety of pathways implicated in longevity, including autophagy and IGF signaling (Figure 4), and modulation of HDAC activity regulates lifespan in model organisms (Box 1).

Сопротивление клеточным стрессорам βOHB Одним из отличительных признаков способностей к увеличению продолжительности жизни в модельных организмах является индукция устойчивости к множественным формам клеточного стресса [106]. Например, у круглого червя Caenorhabditis elegans генетические мутации, которые придают увеличенную долговечность, активируют множество цитопротекторных путей, которые необходимы для удлинения долголетия [76]. Хотя эффект долгожительства для βOHB не был установлен, сопротивление, оказываемое множественным клеточным стрессорам βOHB, напоминает факторы долголетия и не ограничивается нейронами. βOHB в растворе Рингера уменьшает повреждение легких после кровоизлияния и реанимации жидкости в моделях крыс [107-110], как и только один βOHB [111, 112]. βOHB также уменьшает повреждение миокарда в модели сердечной ишемии крысы [113]. Введение βOHB через осмотический насос повышает устойчивость почки мыши к окислительному стрессу от параквата, с уменьшением накопления пероксидов липидов и карбонилированием белка. Эта устойчивость к окислительному стрессу может быть вызвана индукцией антиоксидантных генов, включая Foxo3, металлотионеин 2 (Mt2), супероксиддисмутазу 1 (Sod1) и каталазу. Mt2 и Foxo3, в частности, регулируются как βOHB посредством его влияния на ингибирование HDAC и гиперацетилирования промотора [5]. Полный набор генов, регулируемых βOHB через ингибирование HDAC, пока не известен, но ингибирование HDAC обеспечивает возможный механизм, посредством которого множественные пути стресс-ответа могут активироваться βOHB. Идти к: HDAC в долговечности и болезнях старения Как обсуждалось выше, ингибирование HDACs βOHB указывает на то, что βOHB имеет специфические регуляторные эффекты в дополнение к его метаболическим эффектам, особенно на HDAC и ацетилировании гистонов. Интересно, что снижение активности HDAC, как генетическими, так и фармакологическими средствами, также имеет полезные метаболические и цитопротекторные эффекты, сходные с βOHB. Кроме того, HDACs регулируют различные пути, связанные с долговечностью, включая аутофагию и IGF-сигнализацию (рисунок 4), а модуляция активности HDAC регулирует продолжительность жизни в модельных организмах (вставка 1).

Figure 4

HDAC regulation of longevity pathways

HDACs have a key role in regulating metabolic disease, and loss or inhibition of class I HDAC function appears to phenocopy some of the benefits of a ketogenic diet. HDAC3 regulates expression of gluconeogenic genes [114] and HDAC3 knockout mice have lower fasting glucose and insulin [115117]. In fact, chronic treatment with butyrate keeps mice essentially metabolically normal on a high-fat diet, with lower glucose and insulin, better glucose tolerance, prevention of weight gain, and improved respiratory efficiency; butyrate also provides some of these benefits even to mice already obese from being fed a high-fat diet [118]. One mechanism for this may be up-regulation of PGC1α in liver, brown adipose tissue and muscle by butyrate [118], as seen in ketogenic diets.

Also reminiscent of βOHB, HDAC inhibitors are cytoprotective in animal models of tissue injury. Butyrate improves overall survival in a rat sepsis model [119], as well as reducing lung injury after lipopolysaccharide infusion in mice [120].

There is a growing literature on the importance of epigenetic regulation in learning and memory, and specifically mouse models of dementia. In the severely affected CK-p25 mouse (an inducible mouse model for p25 accumulation, the cleaved isoform of cyclin-dependent kinase 5 activator 1) of neurodegeneration, environmental enrichment that improves learning and memory is associated with increased histone H3 and H4 acetylation in the cortex and hippocampus [134]. Treatment with the HDAC inhibitor butyrate also improves learning and memory [134]. Age-related impairments in learning and memory in wild-type mice are associated with alterations in histone acetylation [135], and treatment with HDAC inhibitors improves memory performance in both young and aged mice [135, 136]. HDAC2 appears to be the crucial mediator of these effects, as overexpression of HDAC2, but not HDAC1, impairs learning and memory in wild-type mice [136]. Conversely, HDAC2 knockout mice show improved memory formation, which is not further improved by HDAC inhibitors [136]. HDAC2 expression is increased in the brains of two mouse dementia models as well as the brains of humans with Alzheimer’s disease, and knockdown of HDAC2 improves memory in the CK-p25 dementia mouse model [137].

Регулирование продолжительности жизни HDAC HDACs играют ключевую роль в регулировании метаболических заболеваний, а потеря или ингибирование функции класса HDAC класса I, по-видимому, приводит к феноменальному использованию некоторых преимуществ кетогенной диеты. HDAC3 регулирует экспрессию глюконеогенных генов [114], а у нокаутных мышей HDAC3 уровень глюкозы и инсулина натощак ниже [115-117]. Фактически, хроническое лечение бутиратом удерживает мышей по существу метаболически нормальными при диете с высоким содержанием жиров, с более низкой глюкозой и инсулином, лучшей толерантностью к глюкозе, предотвращением увеличения веса и улучшенной эффективностью дыхания; бутират также обеспечивает некоторые из этих преимуществ даже для мышей, которые уже ожидают от питания с высоким содержанием жиров [118]. Одним из механизмов этого может быть повышение регуляции PGC1α в печени, коричневой жировой ткани и мышцах бутиратом [118], как видно из кетогенных диет. Также напоминающие ингибиторы βOHB, HDAC являются цитопротекторными на животных моделях повреждения тканей. Бутират улучшает общую выживаемость в модели сепсиса крысы [119], а также уменьшает повреждение легких после липополисахаридной инфузии у мышей [120]. Существует растущая литература о важности эпигенетической регуляции в обучении и памяти, а особенно мышиных моделях деменции. В сильно поврежденной мыши CK-p25 (индуцибельная модель мыши для накопления p25, расщепленная изоформа циклолинзависимой киназы 5-активатора 1) нейродегенерации, обогащение окружающей среды, которое улучшает обучение и память, связано с повышенным ацетилированием гистона H3 и H4 в коры и гиппокампа [134]. Обработка бутиратом ингибитора HDAC также улучшает обучение и память [134]. Нарушения, связанные с возрастом в обучении и памяти у мышей дикого типа, связаны с изменениями в ацетилировании гистонов [135], а лечение ингибиторами HDAC улучшает показатели памяти у молодых и старых мышей [135, 136]. HDAC2, по-видимому, является решающим посредником этих эффектов, поскольку сверхэкспрессия HDAC2, но не HDAC1, ухудшает обучение и память у мышей дикого типа [136]. И наоборот, мыши с нокаутом HDAC2 демонстрируют улучшенное формирование памяти, которое еще не улучшается ингибиторами HDAC [136]. Экспрессия HDAC2 увеличивается в мозге двух моделей деменции мышц, а также в мозгах людей с болезнью Альцгеймера, а нокдаун HDAC2 улучшает память в модели мыши с деменцией CK-p25 [137].

Although HDAC2 seems to have a memory-impairing role, HDAC1 – another class I HDAC – has been reported to be neuroprotective [138]. HDAC1 activity is important for the repair of double-stranded DNA breaks in neurons, and its own deacetylase activity is enhanced by SIRT1 via deacetylation [139]. This provides a fascinating example of how multiple metabolically-responsive pathways (e.g. SIRT1 and βOHB) might intersect to provide overlapping epigenetic regulation: while βOHB inhibition of HDAC2 may be broadly beneficial, the potentially detrimental inhibition of HDAC1 by βOHB is offset by SIRT1 activation. Such cross-talk may be common, where fasting-activated sirtuins provide tissue- or subcellular-specific fine-tuning of the broad effects of βOHB. Alternatively, different target specificities of class I and class III HDACs could provide ample opportunity for coordinated regulation or targets, even perhaps via different lysines on the same protein. It remains to be determined if inhibition of HDACs by βOHB has similar effects on learning and memory in rodent models as chemical HDAC inhibition or genetic manipulation, and precisely how HDAC inhibition by βOHB intersects with other fasting-related mechanisms of epigenetic regulation.

Concluding Remarks and Future Perspectives

Ketone bodies are emerging as crucial regulators of metabolic health and longevity, via their ability to regulate HDAC activity and thereby epigenetic gene regulation. Ketogenic diets provide a partial phenocopy of CR, through their effects on insulin, IGF, Foxo3, fatty acid metabolism, AMPK and mTOR. The finding that βOHB is an inhibitor of HDACs, together with the coincidence of biological effects of ketone bodies and HDAC inhibition, suggests the fascinating possibility that βOHB could be an endogenous avenue to attain some of the benefits of lifespan extension seen with HDAC inhibition in model organisms. It will be of great interest to define the molecular targets of HDAC inhibition by βOHB in specific tissues and metabolic states, investigate whether βOHB regulates HDAC-targeted pathways like autophagy, and determine if these effects culminate in enhancement of longevity by βOHB in mammals.

Несмотря на то, что HDAC2, похоже, играет важную роль в снижении памяти, HDAC1 — еще один HDAC класса I, как сообщается, является нейрозащитным [138]. Активность HDAC1 важна для восстановления двухцепочечных разрывов ДНК в нейронах, а ее собственная деацетилазная активность усиливается SIRT1 через деацетилирование [139]. Это дает увлекательный пример того, как множественные метаболически реагирующие пути (например, SIRT1 и βOHB) могут пересекаться, чтобы обеспечить перекрывающуюся эпигенетическую регуляцию: в то время как ингибирование βOHB HDAC2 может быть в целом выгодным, потенциально опасное ингибирование HDAC1 посредством βOHB компенсируется активацией SIRT1. Такие перекрестные помехи могут быть обычными, когда активируемые голодом сиртуины обеспечивают тонкую настройку тонкостной или субклеточной специфики широкого эффекта βOHB. Альтернативно, различные целевые особенности HDAC класса I и класса III могут предоставить широкие возможности для скоординированного регулирования или целевых показателей, даже, возможно, с помощью разных лизинов на одном и том же белке. Остается определить, является ли ингибирование HDACs βOHB аналогичным эффектом для обучения и памяти в моделях грызунов как ингибирование HDAC или генетических манипуляций, а также то, как ингибирование HDAC βOHB пересекается с другими связанными с голодом механизмами эпигенетической регуляции. Идти к: Заключительные замечания и перспективы на будущее Кетоновые тела становятся важнейшими регуляторами метаболического здоровья и долголетия, благодаря их способности регулировать активность HDAC и, тем самым, эпигенетическую регуляцию генов. Кетогенные диеты обеспечивают частичную ксерокопию CR, благодаря их воздействию на инсулин, IGF, Foxo3, метаболизм жирных кислот, AMPK и mTOR. Вывод о том, что βOHB является ингибитором HDAC, вместе с совпадением биологических эффектов кетоновых тел и ингибирования HDAC, указывает на увлекательную возможность того, что βOHB может быть эндогенным проспектом для достижения некоторых преимуществ расширения продолжительности жизни, наблюдаемого при ингибировании HDAC в модели организмы. Будет очень интересно определить молекулярные мишени ингибирования HDAC βOHB в специфических тканях и метаболических состояниях, исследовать, регулирует ли βOHB пути, нацеленные на HDAC, как аутофагия, и определяет, достигнут ли эти эффекты в увеличении продолжительности жизни βOHB у млекопитающих.

Box 2

Outstanding questions

  • What are the molecular targets of HDAC inhibition by βOHB in specific tissues and metabolic states?
  • Does βOHB regulate HDAC-targeted pathways like autophagy?
  • Do pathways downstream of βOHB actions increase longevity in mammals?
  • Are mammalian sirtuins downstream targets of βOHB and HDACs?
  • If fasting or ketogenic conditions promote inhibition of class I HDACs (via βOHB) but activation of class III HDACs (sirtuins), how are these potentially opposing activities coordinated?
  • Is there an acetylation code that may trigger the metabolic reprogramming of dietary restriction?

Highlights

  • Ketone bodies have signaling functions as well as being a mobile source of cellular energy
  • Ketone bodies inhibit histone deacetylases and control gene transcription
  • Histone deacetylase function is implicated in the regulation of aging
  • Ketone bodies may link environmental cues such as diet to the regulation of aging
  • Выдающиеся вопросы     Каковы молекулярные цели ингибирования HDAC βOHB в специфических тканях и метаболических состояниях?     Поддерживает ли βOHB регулируемые HDAC пути, такие как аутофагия?     Влияют ли пути вниз по течению от βOHB на долговечность у млекопитающих?     Являются ли млекопитающие sirtuins ниже по течению мишеней βOHB и HDAC?     Если пост или кетогенные условия способствуют ингибированию HDAC класса I (через βOHB), но активируют HDAC класса III (сиртуины), как эти потенциально противоположные действия координируются?     Есть ли код ацетилирования, который может вызвать метаболическое перепрограммирование диетических ограничений? Особенности     Органы кетона имеют сигнальные функции, а также являются мобильным источником клеточной энергии     Кетоновые тела ингибируют гистондезацетилазы и контролируют транскрипцию гена     Функция гистоновой деацетилазы связана с регуляцией старения     Кетоновые тела могут связывать экологические сигналы, такие как диета, с регуляцией старения

Go to:

Acknowledgments

We thank John Carroll for artistic assistance. EV is supported by funds from NIH/NIDDK and the Gladstone Institutes. JCN is supported by funds from the Larry L. Hillblom Foundation, the John A. Hartford Foundation, the Glenn Foundation for Medical Research, and an NIH/NIA T32 training grant.

GLOSSARY

β-hydroxybutyrate (βOHB) is a molecule that can be used as an energy source by the brain when blood glucose is low. It is one of three metabolically related molecules known collectively as ketone bodies but is itself technically a carboxylic acid. It can also be used for the synthesis of biodegradable plastics, such as poly(3-hydroxybutyrate)

является молекулой, которая может использоваться в качестве источника энергии мозгом, когда уровень глюкозы в крови низкий. Это одна из трех метаболически связанных молекул, известных вместе как кетоновые тела, но сама по себе технически является карбоновой кислотой. Он также может быть использован для синтеза биоразлагаемых пластмасс, таких как поли (3-гидроксибутират)
Calorie restriction (CR) is defined as reduced calorie intake. CR without malnutrition slows down the aging process, resulting in an increased lifespan in a variety of species, including yeast, flies, and rodents
Ketone bodies refers to three distinct molecule, acetone, acetoacetic acid, and βOHB, by-products of fatty acids oxidation in the liver under fasting conditions
Ketogenic diet a diet high in fat, low in carbohydrate and with adequate but often variable amounts of protein. Ketogenic diet has been used extensively to treat epilepsy in children. Due to its low amount of carbohydrates, the body switches to fatty acid oxidation as energy source that also results in the formation of ketone bodies. Elevated levels of ketone bodies in the blood, a state known as ketosis, has been shown to lead to a reduction in the frequency of epileptic seizures
Histone deacetylases (HDACs) refers to a class of enzyme that removes acetyl groups form lysine residues residing on histones as well as non-histone proteins often resulting in transcriptional repression
Histone deacetylase inhibitors (HDIs) a group of compounds that inhibit the action of histone deacetylases. Some common HDAC inhibitors are valproic acid, sodium butyrate and trichostatin A. HDIs are being investigated as possible treatments for cancers and inflammatory diseases
Rapamycin is an immunosuppressant drug and inhibitor of mTOR, the first compound found to extend lifespan in healthy mammals

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *